«Есть три эпохи у воспоминаний…» А. Ахматова
Еще одна премьера театра «Место действия» в этом году — «Варшавская мелодия» по пьесе Леонида Зорина. Из более чем ста написанных им пьес, романов, повестей, киносценариев, стихотворений, пожалуй, самым известным и ставившимся в театре его произведением стала пьеса «Варшавская мелодия».
Написана в 1966 году, в 1967 впервые поставлена Рубеном Симоновым в Театре имени Вахтангова. Уже через год, в 1968-м, пьеса вошла в репертуар 93 советских театров, в которых было сыграно 3514 спектаклей. В 1969 году состоялось еще 1932 спектакля «Варшавская мелодия» в 83 театрах, а в 1970-м — 1035 спектаклей в 57 театрах. И до сих пор «Мелодия» звучит по миру различными вариациями. В театре «Место действия» она стала цельным и законченным многоплановым оркестровым произведением.
Режиссёр Артем Филипповский объединил в своем спектакле две пьесы. В 1997 году Леонид Зорин вновь вернулся к героям «Варшавской мелодии» и продлил их сценическую жизнь еще на 30 лет, написав пьесу «Перекресток». Студентка консерватории из дружественной «Польши» Гелена (Юлия Ситкина) и недавний фронтовик, будущий технолог производства вина Виктор (Павел Синев) уже 70-летними встречаются в аэропорту европейского курортного города, и именно с этой точки, то есть почти с финала истории, начинается спектакль. О встрече в послевоенной Москве на консерваторском концерте Шопена мы узнаем из рассказа 70-летнего Виктора случайной неузнанной (или намеренно не узнаваемой им) спутнице из Польши о юности, встрече и несостоявшейся любви.
«Еще не замер смех, струятся слезы,
Пятно чернил не стерто со стола,
И, как печать на сердце, поцелуй,
Единственный, прощальный, незабвенный.»
А. Ахматова
Виктор вспоминает и предлагает попутчице из Польши, напомнившей ему его первую любовь, свои правила продолжения той игры юности в «пана» и «паненку», их беззаботных и радостных отношений в период знакомства в Москве 1946 года. Вспоминает и будто не замечает ее подсказок: она цитирует Хайяма, близко знала певца из ресторанчика, точно называет перекресток, на котором они встречались, задает наводящие вопросы, и, отвечая, он, возможно, впервые сам себе объясняет свои поступки, препарируя свою любовь на глазах любимой и с ее помощью.
И оживают в памяти картинки из юности. Удивительны переходы актеров из одного возраста в другой. Они иначе двигаются, меняется пластика, ритм их движения по сцене, даже тембр голоса. Картинки воспоминаний почти буквально картинки-открытки из старого альбома. Воспоминания помещаются в отдельные элементы декораций. Подвижные сценические конструкции становятся разрозненными сегментами памяти. Зал консерватории сжимается до двух рядом стоящих стульев в отделенном от другого сценического пространства моменте воспоминаний, выхваченном светом и декорацией. Конструкция поворачивается и исчезает. «Игры с памятью бесконечно опасны», — говорит Виктору Гелена, но вынуждена продолжить эту опасную игру, пока не объявили посадку на самолет.
Сцена снова и снова превращается в моменты воспоминаний. Вот переговорный пункт, и, пока Елена разговаривает, Виктор бережно и нежно, будто боится разбудить ребенка, расправляет и укладывает на стул ее пальто и шарф. Это невозможно трогательное объяснение в любви без слов. И — так надеть ей подаренные к Новому году туфельки, что зал замирает, боясь дышать, и не дышит. Когда она в новогоднем наряде опускается у его ног, он заснул, потому что по ночам разгружал вагоны, чтобы купить эти самые туфельки. А еще выхваченное светом окно, где контуром кремлевские звезды обозначили место действия спектакля, а в форточке авоська с продуктами (многие еще помнят такой зимний холодильник). Пожалуй, это все бытовые подробности беззаботной юности, где главное — ощущение того, что любовь победит любые преграды, преодолеет все границы и расстояния, потому что она — любовь…
Серые подвижные конструкции с горизонтальными и вертикальными линиями то раздвигаются и становятся пустыми на просвет в глубину сцены, то ограничивают ее до маленького пятачка на полу, когда не только пространство, но и мир становится не просто малым, а почти несуществующим. Сценография Сергея Горелова как будто продиктована словами Виктора: «Многоэтажные крепости серого мышиного цвета. Потом коридоры, коридоры длинные, точно крестный путь. И двери, двери, двери с табличками. Двери с тамбурами… Бейся хоть головой об стол. Всё зря. Всё напрасно. Всё безответно. Ясно одно: ты ничто, и все твои ордена и медали, напяленные на гимнастерку, тоже ничто. Закон есть закон». Закон, запрещающий советским людям браки с иностранцами. Любовь не проходит сквозь этот «тамбур».
Очень интересна игра света и цвета в спектакле. Художник по костюмам Фёдор Архипов, художники по свету Ян Филипповский и Андрей Чепыжов. На фоне серых декораций, иногда «состаренных» светом, будто винтажный холст, вязаный узор на шапочке Гелены и даже защитного цвета военная форма Виктора кажутся яркими и полными жизни. И галстук, который дарит ему Гелена, в нежно-голубую полоску, и лаковые туфельки бежевого цвета. Случайно пролитое актёрами вино оставляет на полу ярко-красное пятно, которое по ходу серьезного драматического разговора героев вдруг становится черным. И если Гелена в сцене через десятилетие становится всё ярче — белое платье в красный горох, красные туфли и яркий макияж, то Виктор уже почти сливается с «коридорами» серого цвета в элегантном сером костюме, такого же цвета рубашке, галстуке — еще одна «крепость мышиного цвета». И ей не удается вернуть любимого, слившегося со стенами, к жизни. Встреча вне родины, в ресторанчике «Под гвяздами», хоть не под кремлевскими звёздами, но на площади Дзержинского, не даёт надежд, в отличие от перекрёстка Герцена-Огарёва в юности. Цвет бессилен против серого. «Жизнь тоже пародия. На надежду», — иронизирует через 30 лет Гелена.
«И, задыхаясь от стыда и гнева,
Бежим туда, но (как во сне бывает)
Там всё другое: люди, вещи, стены,
И нас никто не знает — мы чужие.
Мы не туда попали… Боже мой!..»
А. Ахматова.
В её воображаемом детективном романе, автором которого она представилась Виктору во время последней встречи, — своего героя она тоже приводит на перекресток, на котором однажды находят его труп. Труп на перекрёстке памяти. Надежды нет?
«Любовь есть, и несмотря на то, что она не сложилась, прекрасно, что она была и что она жива. Хуже было бы, если бы её не было совсем. Такая любовь даётся не каждому. Вмешалось время. Здесь важно, как человек сохранит в себе чувства, — опровергает режиссёр Артем Филипповский. — Они пытаются понять друг друга. Формула, предложенная Зориным, — формула неприкосновения, непризнания, — облегчает им эту последнюю встречу. Ведь они оба понимают, что она последняя. Теперь жизненно необходимо и возможно понять, почему сложилось всё так, как сложилось.»
«Это большая человеческая мудрость обоих. Теперь, пронеся любовь через всю жизнь, попробовать сделать так, чтобы не нанести ещё большую рану другому. Жизнь прожита. Эта игра в неузнанность помогает расстаться и попробовать смочь жить дальше, — объясняет свою героиню Юлия Ситкина. — Самообман как попытка уменьшить боль.»
И как прощальное «люблю» звучит его последнее в этой игре: «Я узнал вас, вы — Иоанна Хмелевская».
Созданные Юлией Ситкиной и Павлом Синевым образы, безусловно, актёрские удачи.
В финале цвет и свет снова меняются. Панели декорации поворачиваются так, что их почти нет, сквозь них — уходящие вверх линии и коридор выхода на посадку. Герои в светлом, почти в белом. «Вы ещё будете небожителем. Уже через какой-то час», — говорит ему Гелена. Он уходит. Их нет. Они уже — небожители.
Почему пьеса и история продолжают жить? Уже нет страны, описанной в них, нет уже реалий, которые не позволили героям быть вместе, а пьеса живет.
Автор Леонид Зорин отвечает на этот вопрос так: «…Когда пьеса пересекла границы отечества, игралась едва ли не в каждой стране, я понял, что тема универсальна, что это не просто одна история о нашем советском человеке на рандеву, о том, как держава или, еще точней, сверхдержава катком раздавила и в лепешку расплющила и чувство, и надежду, и счастье, напомнив, что человек — ничто и двое людей — ничто, прах, пепел, что есть лишь один молох государства. Нет, дело ещё страшней и горше. Везде на земле, на всём этом острове, со всех сторон окруженном Вселенной, под Млечным Путём, под Южным Крестом, под медленным северным сиянием, любовь неизменно инопланетна, всегда не ко времени и не к месту, везде не своя и не ко двору, повсюду в её дрожащем голосе слышны и несбыточность, и обреченность». (Л. Зорин, «Медный закат», 2008)
«…И вот когда горчайшее приходит!
Мы сознаем, что не могли б вместить
То прошлое в границы нашей жизни,
И нам оно почти что так же чуждо,
Как нашему соседу по квартире,
Что тех, кто умер, мы бы не узнали,
А те, с кем нам разлуку Бог послал,
Прекрасно обошлись без нас — и даже
Всё к лучшему…» А. Ахматова.
Автор: Елена Стрелкова
Свежая газета. Культура | ноябрь 2025
